«До сих пор я чувствую эту несправедливость». Фотопроект о северной деревне Нумто, где сто лет назад жители восстали против советской власти
Ненцы и ханты хранят память о событиях прошлого — и задаются вопросами о настоящем
В 1930‑х годах на севере Западной Сибири произошло Казымское восстание — вооруженное противостояние между советской администрацией и коренными народами. Конфликт обострился из-за того, что власть изымала у местных жителей оленей и разрушала их традиционный уклад жизни. Спустя почти сто лет в деревне Нумто, где разворачивались эти события, по-прежнему живут люди, чьи семьи хранят память о тех годах. Фотограф Герман Назаренко рассказывает о том, как историческое восстание влияет на самоощущение жителей в удаленной деревне до сих пор.
Чтобы не пропустить новые тексты «Вёрстки», подписывайтесь на наш телеграм-канал
Ты прилетаешь в Нумто во вторник — день, вокруг которого строится вся неделя. Вертолёт здесь — событие; его ждут заранее, готовятся, обсуждают. Он стягивает людей в одну точку: как сигнал, который нельзя пропустить.
К его прилёту съезжается вся деревня: на буранах, в нескольких слоях одежды, с мешками, коробками, новостями. Кто-то встречает родных. Кто-то отправляет оленину «на большую землю». Кто-то передаёт посылки — через пилотов, через случайных пассажиров, через цепочку людей, растянутую на тысячи километров.
Потом вертолёт улетает — и Нумто снова погружается в глухую тишину.
«Ближе к Казыму волки: там догрызут, а потом за нашими пойдут»
Продукты я закупил ещё в Белоярском — небольшом северном городе Западной Сибири. Дешевле переплатить за перевес, чем покупать в деревенском магазине, где всё дороже минимум вдвое и выбор скудный.
Нумто — крохотное поселение коренных народов Севера, всего на три десятка домов. Добраться сюда зимой можно на снегоходах, но проще всего — вертолётом. Здесь, как и сотни лет назад, живут ханты и ненцы. Деревня стоит рядом с одноимённым священным озером. «Нумто» буквально переводится как «Божественное озеро».
За день до вылета я был в Казыме — соседнем посёлке в получасе езды от Белоярского. Здесь успела выпасть лавина снега, и пешие прогулки превратились в настоящее испытание. Мне говорили, если Казым засыпало, Нумто тоже будет под снежным покровом, двести километров в Западной Сибири это почти соседи.
Так и случилось: когда мы прилетели, дома стояли по окна в сугробах, деревянного уличного туалета почти не было видно, дрова на зиму, высотой полтора-два метра, полностью присыпаны.
В доме холодно настолько, что изо рта шёл пар. Первым делом я растопил печь. Холод перебивал всё: голод, усталость, желание выспаться уходили на второй план. Пуховик я снял только к ночи, когда в избушке потеплело.
Мой первый гость бабушка Лидия — родственница моих друзей из Казыма. Мне заранее сказали: она знает обо всём и введёт в курс дела. Лидия ожидала увидеть старых знакомых исследователей из Казани, которые приезжали сюда 40 лет назад. Я заметил лёгкое разочарование. Она стала вспоминать прошлое так, будто это было только вчера.
«Старые друзья… фотожурналисты. Летом в лесу жили, фотографировали, ягоды собирали. Молодые все были, нам тогда лет по тридцать… из Казани приезжали. Хорошее время было…»
Потом Лидия будто очнулась, оглядела дом и быстро переключилась на настоящее. Пообещала принести свежий хлеб, чистое полотенце, подсказала, как лучше топить печь. Перед уходом отправила к соседу, Геннадию, — за водой и ведром.
Геннадий жил по соседству. Почти каждый раз, когда я приходил к нему за водой, на кухне у него что-то готовилось — он редко сидел без дела. Спокойный, немногословный. Оленевод. В Нумто он остановился на время — обычно живёт в лесу, ведёт традиционный образ жизни.
Дом небольшой: крохотная прихожая, впереди спаленка, слева кухня. Из неё на улицу выведен шланг с пресной водой — именно сюда я и приходил с ведром. Со временем это стало привычкой: зайти, набрать воды, перекинуться парой слов.
Однажды я заметил на кухне череп оленя с раскидистыми рогами. На полу — пятна крови. Здесь это не выглядело чем-то из ряда вон — часть обычной жизни. У меня самого в сарайчике перед домом лежал череп.
Отличительная деталь интерьера практически всех жилищ в Нумто — фотообои. Они наклеены на стенах внутри каждого дома: с пейзажами, животными, какими-то фантазийными видами, драгоценными камнями. Кажется, только с ними можно собрать отдельную коллекцию кадров.
У Геннадия тоже фото-обои. В прихожей обои с тиграми, а в спальне — лесная лагуна с водопадами.
«Мы живём далеко, там ни ДНС (дожимные насосные станции), ни дорог — настоящая глухомань. Сейчас у меня осталось всего пятьдесят оленей. Ближе к Казыму волки: там догрызут, а потом за нашими пойдут.
Раньше можно было их выследить с вертолёта. Сейчас это невыгодно — вертолёт дорогой. А раньше государство за это платило».
«Волк просто валит оленей, — продолжает Геннадий. — У него инстинкт — догонять. Он идёт по следу оленя, потом может забраться в стадо, и животные сначала не понимают, что происходит, а волк начинает их рвать. Съедает язык, вырывает артерии на шее. Кровь пьёт и уходит».
«К этому месту нужно подходить с уважением»
Жизнь в Нумто сосредоточена на одной улице: здесь почта, детский сад, единственный магазин и визит-центр.
Семья почтальонов — женщина и мужчина лет 50 — единственные славяне, которых я встретил в этих краях. Помещение почты небольшое, около двадцати квадратных метров, часть площади занимает печь. На прилавке — скромный лоток товаров, фасад окрашен в яркий зелёный. У входа висел ватман с большими цветными буквами:
«Отправка гумпомощи. Сбор б/у рыболовных сетей, ягоды, чистые железные банки под окопные свечи».
Всё в деревне отапливается дровами. Детсад не исключение. Игровая комната большая, с мини-сценой у дальней стены. Она огорожена настоящими темно-бордовыми кулисами, и к ней ведёт маленькая лесенка. Здесь дети показывают спектакли. Сейчас садик посещают всего трое малышей, все мальчики, двое — братья.
Практически по соседству — визит-центр, похожий на небольшой музей. Там меня встретила Наталья. Она давно работает в парке и знает много историй, связанных с озером Нумто. В её словах — интерес и глубокое уважение к этому месту.
Наталья — ненка. О своём народе она говорит одновременно с гордостью и сочувствием:
«Озеро Нумто — это мировые запасы пресной воды, как Байкал. Исторически эти земли всегда были за ненцами, и мы этим гордимся. Сердце острова, которое видно даже с космоса, действительно похоже на настоящее сердце: с аортой, реками, всеми природными линиями. К этому месту нужно подходить с уважением и подготовкой, как и к любому святому месту».
После паузы Наталья говорит о событиях, которые произошли почти сто лет назад, но до сих пор остаются для неё личной болью:
«Я часто размышляю, почему во время Казымского восстания пострадал именно мой народ — ненцы. Если бы к нам не пришли с Казымской и Обской территорий, многие наши были бы живы. А пострадал-то большинство — именно наш народ. До сих пор я чувствую эту несправедливость.
Очень многие знали, что идёт смута со стороны Казыма, и что она придёт сюда. Они понимали, что многим не удастся вовремя уехать, сохранить семьи и детей. Многие попали врасплох. Тогда связи не было — никто не мог позвонить, предупредить. Всё происходило внезапно».
Наталья вспоминает историю, которую часто пересказывали в ее семье:
«У меня была бабушка, воспоминания у нее были тяжёлыми… Во время Казымского восстания увезли её брата, случайно ехавшего с рыбалки. Его посадили. Потом, когда началась Великая Отечественная война, из тюрьмы его отправили на фронт. Он погиб в Украине».
Чтобы не пропустить новые тексты «Вёрстки», подписывайтесь на наш телеграм-канал
«Бог велит русских не отпускать»
В конце 1920‑х жизнь в бассейне реки Казым на севере Западной Сибири, где жили ханты и ненцы, резко изменилась. Пушнину принимали за бесценок, товары продавали втридорога, долги росли. За неуплату забирали оленей — основу существования, а у кого их не было, отнимали последнее.
Реформы, которые должны были «упорядочить» Север, разрушали привычный уклад. Родовые связи объявлялись пережитком, начиналась коллективизация, требовавшая сдачи оленей и промысловых средств. Вместе с этим исчезало главное — связь с землёй, лесом и духами, от которых зависела жизнь коренных народов.
В начале 1930‑х на Казыме строят культбазу — центр новой власти. Здесь учили, лечили и одновременно контролировали. «Добровольные» работы становились обязательными, вводились заготовки, превышавшие возможности хозяйств. Люди теряли стада и оставались без будущего.
Особую тревогу вызвала школа-интернат. Детей забирали, отрывая от семьи и языка. Родители воспринимали это как насилие. Всё чаще местные искали решения не в переговорах с властью, а через обряды — обращаясь к духам. По мере роста недовольства, люди все чаще собирались тайно, передавали знаки, обсуждали, как жить дальше. Требования были простыми: прекратить изъятия, вернуть детей, оставить их уклад в покое. После жертвоприношений и камланий все принятые решения считались волей богов.
В декабре 1931 года десятки упряжек подъехали к культбазе, и за несколько минут увезли детей обратно на стойбища. В ответ начались аресты. Попытки договориться ни к чему не привели. Люди уходили глубже в леса и тундру, стараясь сохранить остатки прежней жизни.
К 1933 году центр сопротивления сместился к озеру Нумто — священному для ненцев и хантов месту, которое они почитали как дом духов. Тогда же начался и активный облов озера — промысел, к которому местные жители не имели никакого отношения и который проводился без учёта их традиций. Они воспринимали его как прямое вторжение в сакральное пространство — и это стало одной из причин нарастания конфликта.
В декабре 1933 года на стойбище шести чумов прибыли представители советской власти — среди них председатель райисполкома Пётр Астраханцев, сотрудники культбазы и представители местной администрации.
Ночью местные созвали собрание и гадали на топоре: «Бог велит русских не отпускать». На рассвете всех приезжих связали и избили. Когда встал вопрос, что делать дальше, снова обратились к воле духов. Шаманы провели гадание и объявили, что бог требует смерти — пятерых пленников задушили.
Ответ пришёл быстро. Для подавления восстания использовали авиацию — стойбища находили с воздуха. По чумам стреляли с самолётов, не разбирая, кто внутри. Пули прошивали укрытия насквозь, гибли случайные люди — женщины, дети, те, кто не имел отношения к сопротивлению.
Затем началась новая волна арестов. Людей увозили десятками. Часть расстреляли, другие получили сроки. Одновременно изымали всё, что можно: оленей, оружие, запасы пищи. После этого многие стойбища остались почти без мужчин — только женщины, дети и старики.
«Так вместе они и погибли»
Официальные отчёты сводились к цифрам, сухим формулировкам и спискам. Но в памяти местных жителей и их потомков сохранилась совсем другая картина — рассказы о выстрелах, разрушенных чумах и страхе, который жил рядом с ними.
Бабушка Лидия знала о событиях из рассказов старших — и, в свою очередь, передавала истории от тех, кто пережил восстание, дальше:
«Мне медсестра рассказывала, она долго здесь жила. Говорила, что людей топили в проруби… по-зверски. Сказали им: „Пойдёмте“. Они же неграмотные, по-русски не умели говорить, откуда им знать. Это было во время восстания — люди просто шли, потому что им так сказали, не понимая всей силы происходящего.
Оленей отбирали, налог большой был, люди не справлялись. Бабушка мне рассказывала, что летят на самолёте и сверху стреляют из автоматов. Искали зачинщиков, но стреляли без разбора. Одна женщина с ребёнком была. Когда начали стрелять, она накрыла его собой и своим сахом. Так вместе они и погибли… Видите, я опять рассказываю, а потом где-нибудь посадят меня ещё».
Лидия — старожил деревни. У неё трое сыновей и дочь. Все они связали свою жизнь с этой землёй: кто-то работает на нефтяников, кто-то — в природном парке Нумто. Один из сыновей живёт на самом краю деревни, у озера.
Лидия говорила, что мы обязательно сходим туда — к озеру и его богам. Просто так лучше не идти, нужна особая подготовка: немного водки, светлая ткань, три белых монетки.
Здесь к таким вещам относятся спокойно и серьёзно. Разговор с духами — не обряд для туристов, а часть жизни. Особенно для тех, кто подолгу живёт в лесу, вдали от деревни. Там, где рядом нет ни связи, ни помощи — только ты сам, дикая природа и то, во что веришь. В таких местах надеются на себя и на тех, кто слышит и хранит эту землю.
«Мне в лесу лучше»
Многие местные живут в лесу, на стойбищах, появляясь в Нумто лишь время от времени. Так и Григорий, которого мне повезло здесь застать. Родственники попросили его присмотреть за домом на время их отъезда. Сам он больше привык к лесу — там он живёт с женой среди привычного уклада и дел.
Григорий — хант, скоро ему исполнится восемьдесят. Его семья раньше жила в Сургутском районе, в селе Пим — на месте, где позже вырос город Лянтор. Потом они перебрались ближе к Нумто. С двенадцати лет он работал: сначала охота, потом рыбалка. Всю жизнь провёл в лесу. Водит буран, хорошо знает эти места. За годы работы у него накопилось немало наград. Несмотря на возраст, он остаётся живым и лёгким в общении — шутит, поёт, рассказывает сказки.
«Я с двенадцати лет работаю. Школа мне не понравилась — взял ружьё и на охоту. Всю жизнь в лесу. Рыбак, охотник был. Белку бил, лису, выдру. Тогда за белку платили 80 копеек — деньги были. Раньше работы много было: и рыбу ловили, и пушнину сдавали. Вертолёты летали — рыбу вывозили. Рация у меня была: накопил — вызвал, прилетели, забрали. Всё работало.
Сейчас уже не то. Рыбы меньше стало. Совхоз развалился — и олени, и коровы, всё ушло. Но мне в лесу лучше. Там всё рядом — и рыбалка, и жизнь. Тут тяжело уже, а там — своё».
Несмотря на жуткие морозы, деревня живет размеренным ритмом. Кто-то пережидал холода дома, кто-то возился на улице со снегоходом — чинил цепи и ходовую, кто-то приглядывал за детьми. На улице почти никого не встретишь: если и выходят, то ненадолго и по своим дворам.
Я не раз общался с оленеводами за последние годы и заметил: ханты и ненцы — люди неторопливые. Всё делают обстоятельно, без суеты. Поработал — перекуси, попей чай, передохни. Мне такой ритм близок. Для севера и таких морозов —, пожалуй, самый безопасный.
Я тоже родился в ХМАО и о суровых зимах знаю не понаслышке. С фотоаппаратом легко забыть обо всём вокруг, но мороз умеет обмануть: играет с тобой, заставляет недооценивать свои силы. А потом — резкая боль, и руки спешно ищут тепло. Здесь быстро понимаешь: с холодом лучше не спорить, нужно вовремя остановиться и дать себе передышку.
«А внутри будто пусто»
Ранним утром 23 февраля температура опускалась до −45 °C. В детском саду собирались жители деревни, чтобы отметить праздник. Людей было немного, около двадцати, и все казались одной большой семьёй.
К вечеру, как только праздник закончился, деревня снова погрузилась в зимнюю тишину. Я остался один, шагая по пустым улицам. Пейзажи вокруг казались нереальными — словно не земля, а заброшенная станция на краю космоса: снег, тишина, редкие тёмные силуэты домов. С первого дня во всех прогулках рядом со мной был молодой пёс — около трёх месяцев, с чертами северных пород, похожий на хаски. В благодарность за постоянное присутствие я каждый день его чем-то подкармливал.
Последнее препятствие на пути к теплу — темнота, маленький железный ключ, замок. Вхожу в дом, располагаюсь у окна, кладу ноги на обогреватель. Смотрю в темноту снаружи. Свет горит только в одном доме — у Анны.
Анна — мастерица, живет через дорогу от моей избушки. Она почти не слышит и мало говорит. Анна шьет бурки. Работа кропотливая, требует ювелирной точности и особого материала. Бурки шьют из шкуры, которая расположена на ногах оленя. В этих местах она прочная и плотная. На полу кухни лежат отрезанные лапы — 4 взрослого оленя, 4 детеныша.
Молчаливость Анны разбавил её муж. Сначала он сидел на кухне, а потом присоединился к нам. Он показал мне нож с красивой резной рукоятью. После он начал говорить немного сбивчиво и быстро, будто захотел выговориться.
«Парень молодой эту рукоять сделал. Красиво вырезал — и по дереву, и по кости. Хорошо делал… Молодой ещё. Лет сорок пять, может, сорок шесть. Два года назад пропал без вести в Украине. Потом нашли. Привезли его…»
В этот момент я понял, что говорит он о человеке, которого нет в живых. Мы подошли к стене с фотографиями, и он показал мне этого мужчину.
«В Казыме многих забрали… Вот ещё один был, младше меня. Женился недавно. Его всё время вызывали — то туда летит, то обратно, отмечаться надо было. Потом говорит: „Всё, уберите моё дело, я поеду“. Уехал.
Потом воевал, приезжал в отпуск — неделю побыл здесь. Я тогда его не застал. Он уехал обратно… и во второй раз уже не вернулся. Погиб.
Один только вроде живым вернулся. Его в ногу осколками ранило. Он потом сказал: „Всё, больше не поеду“, заявление написал».
Уже перед самым выходом он вдруг снова заговорил — будто вспомнил что-то важное и не хотел меня отпускать, пока всё не расскажет.
«Когда этого парня привезли… на второй день, как домой занесли… Я помогал поднимать. Ну, как обычно — с одной стороны человек, с другой. Я взялся… а он лёгкий. Должен быть тяжёлый — руки, ноги… а внутри будто пусто. Гроб заваренный был. Да. Полностью заваренный».
Я так и не понял, о каком из тех молодых мужчин он говорил.
Напомним, ранее «Вёрстка» публиковала фотоисторию, рассказывающие о жизни семьи, разбросанной между Томском и Германией, а также показывала как российские туристы проводят отпуск в КНДР.
Фото на обложке: Алина позирует для портрета в своей квартире в Казыме, она участница и победительница соревнований по бегу в оленьих упряжках в 2026 году. Февраль 2026 года.
